В третий раз закрываю театральный сезон: после Ташкента и Жезказгана – в Алматы. Попала на финальный в этом сезоне показ спектакля «Плотник».
Это свежая премьера режиссера Дмитрия Гомзякова в театре «Бата». Диму я люблю за две главные особенности: во-первых, он в своих работах умеет очень красиво обманывать – создавать иллюзорные жанры и формы, которые оборачиваются совсем не тем, что было заявлено изначально. Во-вторых, он из тех режиссеров, которые мне близки и понятны по бэкграунду, так что часто ловлю себя на мысли «я бы это сделала так же».
В промо к спектаклю «Плотника» называют мокьюметнари. Да, и еще это – докуфикшн. Он не только имитирует документ, но и монтирует его с художественным вымыслом (а местами – домыслом, что вообще очень круто работает). Монтаж – главное слово, которым буду описывать «Плотника». Он по тексту и по контекстам очень здорово смонтирован.
Псевдодокументальности в спектакле уделены первая и последняя сцена, причем это – документальная хореография. В начале Карина Султан строит «свое место» (вообще это достойный месседж: если не можешь найти себе место, сделай это место), создавая мелкий дискомфорт публике и настраивая на будущее действие. В финале – случается «демонтаж», больше похожий на медитацию, обнажение конструкции, имитация бэкстейджа (эти гомзяковские имитации – прелесть же, ну).
«Плотник» – это снова что-то про поиски правды, или про ее конструирование. Но еще в «Персоне» было режиссерское откровение, что «правда жизни – она в жизни». В театр все-таки не за правдой идешь, а за ощущением.
Здесь зрителю предлагают провести на ногах примерно две трети спектакля, но большинство ожидаемо усаживается на пол. Если сидеть на полу, то этот феерический саунд, который композитор Вячеслав Евстафьев создает в реальном времени, можно чувствовать буквально ягодицами.
Над конструкцией из фанерных листов (дальше по тексту скажут, что это ОСП – ориентированно-стружечная плита) парит конструкция из колючей проволоки, инкрустированная сухими розовыми цветами (художница – Саша Черезова). Чей это «терновый венец»/«венчик из роз», по тексту тоже будет ясно.
Если сидеть на полу, то видится все немного по-другому. Угол обзора опять же позволяет наблюдать только за двумя перформерками из четырех (но иногда все меняются местами), так что в фокусе – то хрупкие щиколотки Иры Хольцман, то необычный крой пиджака, надетого на Нургуль Алпысбаеву.
Четыре актрисы (к уже названным – Мадина Беспаева и Юлия Шабайкина) конструируют таинственную героиню из собственных биографий. Если знать каждую из них хотя бы немного, это увлекающий пазл: история про молодежный театр – Нургуль, про преподавание музыки – Иры, про ментальное расстройство – Юли, про переселение в гостиницу после землетрясения – я не уверена, чья, но зная Мадину, решаю, что это было бы вполне в ее характере.
А потом еще общая история про деда Амангельды, которая начинается каждый раз примерно одинаково, а закончиться могла бы по-разному. И все равно все четыре деда/ата/бабая были бы стопроцентно реальными.
Перед началом слышу, как один из зрителей спрашивает у Гомзякова, о чем спектакль. Он отвечает: о памяти. И отказывается пояснять что-то еще. Я думаю, что память – это тот самый ненадежный рассказчик. Память обманывает нас чаще, чем кажется, сбоит.
В спектакле про «сбои» снова хореография (хореограф – Александр Андрияшкин), когда перформерки балансируют между гипнотизирующей синхронностью и выбивающим рассинхроном. А во второй части, где телесность уступает место только голосам (там снова великолепный монтаж контекста: актрисы построчно, пословно говорят, выстраивая единый образ), сбоить начинает уже как-то изнутри, не только снаружи.
Забираю из финальной сцены спектакля открытку «на долгую счастливую память», как-то необычно долго поднимаюсь с Макатаева до Гоголя с ощущением искривления пространства-времени. Дождливый алматинский июль явно с вайбом «Ежика в тумане» Сергея Козлова, который в спектакле примонтировали к пьесе «Плотник» Лидии Головановой.
«А я просто смотрю вперед. Вокруг все зелено».
Это свежая премьера режиссера Дмитрия Гомзякова в театре «Бата». Диму я люблю за две главные особенности: во-первых, он в своих работах умеет очень красиво обманывать – создавать иллюзорные жанры и формы, которые оборачиваются совсем не тем, что было заявлено изначально. Во-вторых, он из тех режиссеров, которые мне близки и понятны по бэкграунду, так что часто ловлю себя на мысли «я бы это сделала так же».
В промо к спектаклю «Плотника» называют мокьюметнари. Да, и еще это – докуфикшн. Он не только имитирует документ, но и монтирует его с художественным вымыслом (а местами – домыслом, что вообще очень круто работает). Монтаж – главное слово, которым буду описывать «Плотника». Он по тексту и по контекстам очень здорово смонтирован.
Псевдодокументальности в спектакле уделены первая и последняя сцена, причем это – документальная хореография. В начале Карина Султан строит «свое место» (вообще это достойный месседж: если не можешь найти себе место, сделай это место), создавая мелкий дискомфорт публике и настраивая на будущее действие. В финале – случается «демонтаж», больше похожий на медитацию, обнажение конструкции, имитация бэкстейджа (эти гомзяковские имитации – прелесть же, ну).
«Плотник» – это снова что-то про поиски правды, или про ее конструирование. Но еще в «Персоне» было режиссерское откровение, что «правда жизни – она в жизни». В театр все-таки не за правдой идешь, а за ощущением.
Здесь зрителю предлагают провести на ногах примерно две трети спектакля, но большинство ожидаемо усаживается на пол. Если сидеть на полу, то этот феерический саунд, который композитор Вячеслав Евстафьев создает в реальном времени, можно чувствовать буквально ягодицами.
Над конструкцией из фанерных листов (дальше по тексту скажут, что это ОСП – ориентированно-стружечная плита) парит конструкция из колючей проволоки, инкрустированная сухими розовыми цветами (художница – Саша Черезова). Чей это «терновый венец»/«венчик из роз», по тексту тоже будет ясно.
Если сидеть на полу, то видится все немного по-другому. Угол обзора опять же позволяет наблюдать только за двумя перформерками из четырех (но иногда все меняются местами), так что в фокусе – то хрупкие щиколотки Иры Хольцман, то необычный крой пиджака, надетого на Нургуль Алпысбаеву.
Четыре актрисы (к уже названным – Мадина Беспаева и Юлия Шабайкина) конструируют таинственную героиню из собственных биографий. Если знать каждую из них хотя бы немного, это увлекающий пазл: история про молодежный театр – Нургуль, про преподавание музыки – Иры, про ментальное расстройство – Юли, про переселение в гостиницу после землетрясения – я не уверена, чья, но зная Мадину, решаю, что это было бы вполне в ее характере.
А потом еще общая история про деда Амангельды, которая начинается каждый раз примерно одинаково, а закончиться могла бы по-разному. И все равно все четыре деда/ата/бабая были бы стопроцентно реальными.
Перед началом слышу, как один из зрителей спрашивает у Гомзякова, о чем спектакль. Он отвечает: о памяти. И отказывается пояснять что-то еще. Я думаю, что память – это тот самый ненадежный рассказчик. Память обманывает нас чаще, чем кажется, сбоит.
В спектакле про «сбои» снова хореография (хореограф – Александр Андрияшкин), когда перформерки балансируют между гипнотизирующей синхронностью и выбивающим рассинхроном. А во второй части, где телесность уступает место только голосам (там снова великолепный монтаж контекста: актрисы построчно, пословно говорят, выстраивая единый образ), сбоить начинает уже как-то изнутри, не только снаружи.
Забираю из финальной сцены спектакля открытку «на долгую счастливую память», как-то необычно долго поднимаюсь с Макатаева до Гоголя с ощущением искривления пространства-времени. Дождливый алматинский июль явно с вайбом «Ежика в тумане» Сергея Козлова, который в спектакле примонтировали к пьесе «Плотник» Лидии Головановой.
«А я просто смотрю вперед. Вокруг все зелено».